- Мой патрон... - начинаю я. - Ты его знаешь? Он лыс, как грейпфрут, но у него есть всякие мыслишки...

Эммануэль улыбается, вспоминая шефа, и кивает:

- Я его знаю.

- Он подумал, что, может быть, тебя будет что-то мучить в последнюю минуту.

- Еще как! - соглашается он.

Я не знаю, как заставить говорить этого симпатичного малого. Мои шутки не действуют, да они и не соответствуют ситуации.

Мне нужно как-то переменить тему, но как? В том состоянии, в каком он сейчас, Эммануэль так и останется наедине со своими мыслями.

Неразговорчив этот будущий повешенный, а?

- Ну так что? - спрашиваю я.

- Да ничего, - отвечает он. Я вновь принимаюсь:

- Мой шеф... Он улыбается:

- У вас мания величия.

- В достаточной степени, - соглашаюсь я. - У полицейских это врожденное. Болезнь распространяется, как коклюш в школе. Так вот, возвращаясь к моему шефу. Он находит, что эта история не очень вразумительна...

- Ну вот видите!

Для приговоренного к смерти через повешение посредством петли на шее у него апломба даже чересчур.

- Он считает, что это на тебя не похоже... Что ты не тот, кто способен бросить раненого на дороге, и не тот, кто может размозжить тыкву желающему преподать тебе урок гражданского долга...

Эммануэль грустно улыбается.

- Как не похоже на меня... - говорит он будто в бреду.

- Нет. А теперь, увидев тебя, я близок к тому, чтобы думать, как шеф. Давай, малыш, развяжи язык, выложи душу! Ты обречен, и я очень сожалею, что не могу ничего сделать. Если бы это случилось во Франции, то обошлось бы без казни, но теперь поздно говорить... Возможно, у тебя были трудности... Возможно, ты действовал под чужим влиянием... Я не знаю... Короче, это заставляет думать, и мы думаем, что что-то здесь нечисто. Словом, я использую этот последний момент, чтобы спросить тебя, что именно...